Общество

  • 656
  •  / 

Отмена смертной казни: благо или наказание?

Отмена смертной казни: благо или наказание?
Отмена смертной казни: благо или наказание? «Вечерний Харьков» продолжает серию публикаций, посвященных отмене в Украине смертной казни.
Как восприняли это известие сами приговоренные к высшей мере наказания? Чем живут, чего боятся и о чем мечтают смертники, которым расстрел заменили на пожизненное заключение?

Журналисты «Вечернего Харькова» побывали в Темновской колонии (№100), где в секторе максимального уровня безопасности содержатся самые опасные преступники — грабители, насильники, убийцы… Среди них есть заключенные, приговоренные в свое время к смертной казни, которая была заменена на пожизненный срок.

«Надо жить ради мамы, ради сестры...»


Василий Сиренко оказался за решеткой в 19 лет. В 1998 году суд приговорил его к высшей мере наказания — расстрелу, которая в 2000-м была заменена на пожизненное заключение.

В феврале 1997 года Сиренко гостевал у знакомой — 32-летней матери-одиночки. Туда же приехал его товарищ с несовершеннолетней подругой. Все началось с дружеской попойки, а закончилось зверским преступлением. Две недели преступники держали девушку в яме, специально вырытой в полу одной из комнат, подвергая изуверским мучениям: заставляли танцевать голой, есть испражнения, насекомых, пытали электрическим током, прижигали огнем различные участки тела, насиловали бутылкой из-под пива, отрезали ей уши. Потом убили, нанеся 26 ударов кухонным ножом. Труп расчленили и разбросали в лесном массиве Харькова. 

Сейчас Василию Сиренко почти 40. При разговоре — в глаза собеседнику не смотрит. Речь отрывистая, без эмоций. Прежде чем дать ответ, долго думает, между словами — большие паузы. Оживает лишь, когда речь заходит о маме и сестре.

— Откуда такая жестокость по отношению к жертве?

— Пока были трезвые — мы ее не трогали, а как только выпили — земля из-под ног ушла. Было такое чувство, что все дозволено, все можно. Когда она уже была сильно замучена — ножом уши отрезали. Я надрезал где-то одну треть уха, а подельник закончил все остальное. Она была в шоковом состоянии и даже почти не кричала. Поняли, что двумя-тремя годами тюрьмы тут не отделаешься — убили, расчленили и спрятали труп. 

— Ваша подруга-подельница, в доме которой все это происходило, не пыталась вас остановить? 

— Она тоже выпивши была. Сидела рядом, смотрела, нецензурно выражалась, смеялась... А потом сказала, чтобы мы закончили все эти процедуры и избавились от жертвы. Мол, «худо будет не только вам, но и мне. А у меня трое детей». Помогала расчленять тело (предложил это подельник — так сложнее будет установить личность жертвы). Достала клеенку, расстелила на полу. Тело разрезали ножом — один держал, другой резал.  Марина подносила пакет и завязывала. Пока мы складывали пакеты в сумки, она принесла воды и отмыла пол от крови.

— Что вы чувствовали, когда издевались над девушкой?

— Я испытывал к ней равнодушие. И... страх — на тот момент я уже сам себе вынес приговор и подумал, что надо от нее избавляться. 

В результате «вышку» получил только я — мне тогда было 19 лет. Подельник на тот момент был еще несовершеннолетний — ему грозило максимум 10 лет, а подельница — лично не убивала. 

— Расскажите о себе, своей семье.

— После окончания девятого класса школы №57 в поселке Красный Октябрь (район Лысой Горы) пошел работать на харьковский завод электровентиляторов слесарем. У меня есть младшая сводная сестра (сейчас ей 27 лет, она работает швеей). Мама развелась с моим родным отцом, потому что он постоянно был в запоях и избивал ее у меня на глазах. Когда мне было 18 лет — он умер.

Мама и сестра меня очень любили. Помню, сестра делала мне подарки на день рождения, рисовала открытки, собирала для меня цветы. А мама меня даже никогда не наказывала — только вразумляла словесно за какой-то проступок. Сажала и рассказывала, что так это не делается — надо по-другому. Отчим (я его называл отцом) наказывал, но только за дело. Один раз он дал мне 10 рублей и перечень продуктов, которые нужно купить в магазине. А я увидел там шоколадные конфеты. Не удержался и накупил на все деньги. Тогда он дал мне раза три-четыре ремнем. Как-то мы играли с ребятами в футбол, я разбил мячом соседское окно и убежал. Отец молча его вставил, а потом пришел домой и наказал меня, причем не за то, что я разбил это окно, а за то, что пытался скрыть. Отчим тоже уже умер.

— Что вы почувствовали, услышав приговор?

— Опустошенность, безнадежность. Жизнь закончена, потому что приговорили к высшей мере наказания — расстрелу. Боязнь пришла потом, а первоначально был шок — я даже сразу не мог разобраться в своих ощущениях.

Мама побледнела, думал, потеряет сознание. «Потом сказала: надейся, сынок, верь — все будет хорошо».

— Ожидали, что приговор будет столь суровым?

— Надеялся, что дадут максимум 15 лет. Хотя считаю, что высшую меру я заслужил.

Помню, один раз мама жертвы приезжала на судебное заседание — давала свидетельские показания. Она, конечно, ругалась, мол, вы не люди — звери. Судья ее успокаивал: «Они получат заслуженное наказание». Мне в тот момент хотелось на себе волосы рвать.

Пятнадцать лет без смертной казни – что это дало?


— Что чувствовали, ожидая исполнения приговора?

— Страх от того, как это все будет происходить, неизвестности. Ходили слухи, что куда-то вывозят, надевают на голову мешок и приводят приговор в исполнение. Но больше всего я боялся неожиданности, что меня внезапно заберут для исполнения приговора. 

— Откуда узнали, что смертная казнь отменена?

— 28 декабря 1998 года я прибыл в СИЗО уже с приговором — высшая мера. На тот момент был мораторий на смертную казнь, но стоял вопрос — продлевать его или нет. Этот период ожидания тянулся где-то год. В 1999 году по радио объявили, что высшей меры в Украине уже нет. И после этого, может, месяцев через пять в нашем секторе был обход, и начальство объявило, что смертная казнь нам заменена на пожизненное заключение. Дали бумажки — мы на них расписались.

Тогда я почувствовал облегчение.

— Никогда не думали, что расстрел, может быть, лучше?

— Были и такие мысли, когда лет пять отсидел. Если бы с моей семьей случилось подобное тому, что сделал я, — я бы, не задумываясь, сказал, что смертную казнь отменять нельзя. А потом понял, что мысли эти опасные — надо жить ради мамы, ради сестры. 
 
— С момента совершения преступления прошло почти 20 лет. Произошла ли у вас переоценка ценностей?  

— Да. Здесь я уверовал в Бога. Понял, что как я жил — люди не живут, так живут звери. Человек такое преступление совершить не мог. Получается, что я — не человек. Но исправился я или нет — судить не мне. 

Теперь мне остается пожизненно отбывать наказание. Но однообразия я не замечаю — каждый день приносит что-то новое. Сегодня получил из дома письмо — порадовался, завтра — написал ответ, послезавтра — позвонил родным, потом почитал интересную книжку. Последняя была — «Отверженные» Виктора Гюго. Запомнилась тем, что преступник, который провел на каторге 19 лет в заключении, смог добиться больших положительных результатов, став полноценным членом общества. Книги беру тут в библиотеке, а также мама и сестра привозят. Посмотрел фильм — сравнил с какими-то эпизодами свой жизни. Написал на бумаге свои переживания… Так я, кстати, начал писать стихи, отправил свои стихотворения в газету. Когда родные приезжают на длительное свидание (встреча с родными до трех суток, по сути — гостиница на территории сектора максимального уровня безопасности) — это для меня праздник. В какой-то момент даже забываю, что в заключении, — как будто снова дома, с любимыми мамой и сестрой. То есть условия здесь хорошие, чтобы мы жили как люди.

— Что для вас самое тяжелое в заключении?

— Разлука с родными. Не могу им помочь делать физическую работу — маме тяжело, приходится  справляться самой. Плохо мне от того, что не могу быть рядом.

— Будете подавать прошение президенту о помиловании?

— Да. У меня есть мечта — вернуться домой к родным. Чтобы маме (ей сейчас 65 лет) быть на старости опорой и поддержкой, чтобы помогать сестре, быть полезным обществу. Я на это надеюсь. С эмоциями я совладать уже могу — молитвой, обращаюсь к Библии. Вспоминаю, как учил меня отчим, мама, и стараюсь придерживаться именно этих принципов. Свобода для меня — не людей убивать, а работать и приносить пользу обществу.

Если выйду на свободу, первым делом у сестры и мамы попрошу прощения за их слезы — они столько лет плакали! Потом устроюсь на работу. Работа-дом, а там, если будет угодно Богу, — семья. 

— Почему решились на разговор с журналистами?

— Хотелось увидеть отношение людей с воли к таким, как я. Хотел рассказать правду, устал держать все в себе. Вот высказался — и стало легче.

«Я бы, не раздумывая, выбрал смертный приговор»


Харьковчанину Сергею Бровко — 52 года, 21 из них он провел за решеткой. 11 апреля 1997 года за убийство двух человек Бровко приговорен Харьковским областным судом к смертной казни. В 2000 году высшую меру наказания ему заменили на пожизненное заключение.  

10 июля 1995 года Бровко в компании со знакомым рыбачил на берегу Лозовеньковского водохранилища в поселке Малая Даниловка Дергачевского района. Там они познакомились с двумя местными жителями (зять с тестем), с которыми в течение вечера распивали спиртные напитки. Споив собутыльников до беспомощного состояния, накинули одному из них петлю на шею, начали душить и погружать в воду, пока тот не потерял сознание. После этого привязали кирпичи к ногам и шее двух жертв, поочередно вывезли на резиновой лодке от берега на глубину водохранилища и утопили. Затем завладели личными вещами потерпевших и скрылись.

На разговор с журналистами Сергей Бровко согласился сразу, но о совершенном преступлении рассказывает неохотно. Держится спокойно, но в глазах — непередаваемая тоска... 

— Чем была вызвана такая агрессия?

— Я называю это – «пьяная рыбалка». Пошли порыбачить со знакомым, выпили, и как следствие – такая большая неприятность получилась. Когда моему приятелю дали по голове — он разозлился. И это была месть. А мне бы промолчать, но я вступился за друга. Хотя он был неправ на 100%. В этом моя основная вина. Все алкоголь. Раньше опьянение было смягчающим обстоятельством, а потом это отменили, теперь, наоборот, отягчающее. И это правильно.

На суде я свою вину частично признавал: к одной жертве я имел отношение, в убийстве второго не участвовал. Но когда зачитали приговор, сказали: если ты находишься рядом и не предпринимаешь никаких действий в защиту жертвы — значит, идешь точно также, как и исполнитель. Да, я виноват, потому что не остановил его тогда. Раскаялся еще на суде, просил прощения у родственников жертв.

— Ожидали, что будет «вышка»?

— Вначале — нет. Суд длился очень долго — возили на заседания, наверное, раз сто. Странно, казалось бы, не такое уж и громкое дело. И в конце я понял, что приговор будет серьезным, предполагал, что смертная казнь.

— Что почувствовали, когда услышали приговор?

— Почувствовал какую-то внутреннюю опустошенность, растерянность. Страха не было. Но я целиком согласен с приговором. 

После 20 лет заключения у меня появилось право написать прошение президенту о помиловании. Я написал отказ. Об освобождении даже не мечтаю — ну, кто меня освободит, имея такой приговор? Может быть, когда-то я и напишу прошение, но для этого что-то должно произойти. Насколько я знаю — до сих пор президент еще никого не помиловал. Даже выйдя на свободу, если никто из близких тебе не поможет, — то 99%, что снова сядешь. Нужна крыша над головой, нужна работа. А кто меня возьмет на работу — даже дворником рынок мести, зная мое прошлое?

Скажу больше — если бы сейчас мне сказали: будешь сидеть пожизненно или можем привести смертный приговор в исполнение — я бы, не раздумывая, выбрал второе. Если сейчас выйти в город и спросить людей — 98 из 100 скажут: «Их нужно расстрелять». И будут правы. Лишь два человека будет против, и те – правозащитники. Кстати, со временем мое мнение не изменилось — то же самое я чувствовал и тогда, когда объявили приговор.

— Как вы узнали, что смертную казнь вам заменили на пожизненное заключение?

— Это было в 2000 году. Представители тюремной администрации прошлись по камерам и объявили, что смертная казнь официально отменяется.

— Как пережили период ожидания: заменят — не заменят? И как восприняли известие, что вам сохранили жизнь?

— Сомнений не было, что попаду. Но «Ура!» не кричал — понимал, что мне придется провести в тюрьме всю жизнь, а ведь мне тогда было всего 35 лет. Так что такая перспектива меня не обрадовала. Хотя многие ликовали — мол, лучше жить как-то, чем вообще не жить.

— Стоит ли вернуть смертную казнь, по вашему мнению?

— Я бы вернул. В первую очередь — для себя. Если бы у меня был выбор — расстрел или пожизненное — я бы сразу написал заявление, чтобы ко мне применили  смертную казнь.

— Семья у вас есть?

— Была. Супруга развелась со мной. Дети редко, но пишут, на свидание уже давно не приезжают.

— Как они восприняли вынесенный вам приговор?

— Честно говоря — были в шоке. Для них это была большая неожиданность. А я их не расстраивал заранее, что может быть и так.

— Вас не посещали мысли о суициде?

— Я много нагрешил в этой жизни. Сейчас я верующий человек. Здесь есть время, чтобы подумать о прожитом, и о том, что будет дальше. Не хочется мне совершать суицид — на мне и так греха много, руки по локоть в крови. Еще один грех на себя брать не буду. Но если бы меня расстреляли — был бы только «за».

— Чем занимаетесь здесь помимо работы?

— Да особо нечем — думаешь, думаешь, думаешь... С Богом разговариваешь. Телевизор смотришь.

— Что для вас самое страшное в пожизненном заключении?

— Ожидание непонятно чего, неизвестность... Особенно страшно, когда тебе никто не помогает — все-таки надеешься на родных, близких. Какие-то письма, свидания — очень поддерживают. Тем более, нам сейчас разрешили длительные — трехдневные свидания. Но я еще не ходил...

— Как считаете, стоит выпускать пожизненников на свободу?

— Думаю, да — стоит дать людям второй шанс. Те, кто отсидел уже несколько сроков, как правило, снова возвращаются в тюрьму. Но какой-то мизерный шанс остается, и людям стоит дать возможность им воспользоваться.

— Почему вы согласились на интервью?

— А почему бы и нет? Раньше я отказывался. Дети были маленькие, боялся как бы знакомые, соседи, увидев меня по телевизору или прочитав статью, не ополчились на семью. Переживал, чтобы не было каких-то укоров из-за меня. Ну ладно я — а причем семья, да еще и дети? А сейчас время прошло, дети выросли, они уже там не живут. Думаю, это их уже не коснется. А поговорить надо. Чтобы люди посмотрели и поняли: нужно думать, что они делают. Иначе может быть вот такой итог. 

Карловский убийца боится только одного — выйти на свободу


На счету Руслана Худолея, известного как карловский убийца, 29 жертв. Однако смертная казнь ему не грозила — когда его судили, высшая мера наказания уже была отменена.

В течение шести лет (с 1998 по 2004 годы) он грабил и убивал на Полтавщине, откуда родом (с. Карловка), и в Крыму. Сейчас отбывает пожизненное заключение в Темновской колонии (№100) по четырем статьям: 187 ч. 4 — разбой, 263 ч. 1 — незаконное обращение с оружием и 115 — убийство, часть 2 — убийство беременной женщины или малолетнего ребенка.

С первого взгляда Худолей производит впечатление добродушного нерасторопного селянина. Говорит на полтавском суржике — спокойно, не спеша. Опасным для общества себя признает, но маньяком не считает, мол, убивал ради наживы, да и то, потому что «так получилось», а не ради удовольствия. Боится только одного — выйти на свободу. Но очень хочет увидеть себя по телевизору. 

— Начало срока 24.06.2004 года. Осужден за убийство 29 человек. Состою на профучете — склонен к нападению и суициду, — привычно отрапортовал Худолей.

— Как же так получилось, что вы убили 29 человек?

— Та дожился до ручки — так и получилось. Воровство, грабеж, разбой, убийства...

— Можете рассказать о наиболее запомнившемся вам эпизоде?

— Для меня они все одинаковые — пришел, ограбил, убил. Поначалу помню, пошел в село индюков воровать, зашел в сарай, набрал штук шесть, кажется. А тут какой-то дядька, видимо, хозяин на крыльцо выбежал. Я — на огород, он — за мной. Я его из обреза завалил. 

— А где же вы обрез взяли?

— Купил в городе у деда. У меня их потом шесть штук было — забирал, когда дома грабил.

— Это было первое убийство?

— Та не, не первое. Может, третье или четвертое....

— А первое свое убийство помните?

— Помню. 1998 год. Мне тогда было 20 лет, я только вернулся из армии. Зима, снег. Впереди меня по улице идет женщина в капюшоне. Я за ней — решил ограбить. Нашел по дороге металлическую трубу, догнал, ударил пару раз по голове, забрал деньги и убежал. Хотел просто ограбить, а получилось — убил. Это вышло случайно — вообще-то я шел домой.

— Что вы почувствовали, когда поняли, что убили человека? И потом, когда убивали?

— Та я тогда даже не понял, что убил. Узнал только через два дня, что она умерла в больнице. Ничего я тогда не почувствовал, даже не испугался — мне было все равно. И потом было все равно. Было ли мне жалко своих жертв? Я даже не задавался этим вопросом. Если бы было жалко, наверное, не ходил бы и не убивал. Кому она нужна - моя жалость. Можно подумать, если я пожалею — люди оживут. Их вообще могло быть не 29, а 60: когда я грабил, если можно было не убивать — не убивал. Просто уходил.

— У вас же не все убийства, как вы говорите, спонтанные — были и с особой жестокостью?

— Ну, как с особой жестокостью? Трупы я не расчленял. Может, когда семью расстрелял на глазах у ребенка? Тогда зашли в село с подельником, залезли в дом к фермеру. Застрелили мужа и жену на глазах у их сына. Но жена жива осталась. 16 лет ему было — как сейчас моей дочке. 

— Детей никогда не убивали? 

— Получилось однажды — всю семью из пяти человек завалил. Забрались в дом, они начали кричать, бегать — суета, хаос. Я как начал стрелять, так пока всех не убил — не остановился. Мне было все равно — я уже ничего не видел, стрелял, стрелял...

— А вам экспертизу психиатрическую проводили?

— Да — здоров.

— Чувство вины на вас давит? Может жертвы снятся?

— Та не снятся они мне. Живу — ничего на меня не давит. Психологически я себя чувствую нормально.

— Какая у вас была семья?

— Отец на заводе работал, мамка — на хлебозаводе. Брат, сестра... Обычная, работящая семья. Один я такой. Ну, не знаю, как это получилось. Может быть, просто заигрался — я с детства играл на приставках во всякие кровавые игрушки. Вот чувства и притупились. Днем играл в приставку, а ночью шел и убивал.

— Это эмоциональный кретинизм называется.

— Наверное, вы правы. Умом понимаешь, что этого делать нельзя, а чувствовать не чувствуешь. Поначалу было: убил, пришел домой, лег на кровать — и плачешь: «Что я наделал!». А потом день проходит, второй — и снова пошло. В конце концов, привык — вообще перестал задумываться. А когда поймали — остановился и все.

— Когда разбой совершали — хорошо наживались?

— По-разному было — сколько есть, столько и брал. Когда сотню, когда тысячу, были и десятки тысяч... Хату купили, квартиру, еще одну хату, мебель, оделись, телевизоры, видики, холодильники... Деньги не пропивал и не прогуливал — все в семью. У меня жена была и дочка.

— На протяжении шести лет вы совершали преступления. Почему же вас так долго не могли поймать? На какие хитрости шли, чтобы скрыть преступления?

— Та никаких хитростей не было. Просто жил обычной жизнью и не вызывал никаких подозрений: ранее не судимый, горилку не пил, наркотики не употреблял, по барам не ходил, с блатными, бывшими осужденными — не общался, языком не телепал. Ну и перчатки надевал, чтоб отпечатков пальцев не оставлять, и на лицо колготки женские (дома сколько их валяется), чтоб не узнали. Это я в кино видел.

— А как же вас взяли?

— 24 июня 2004 года. Утро было. Прилег на кровать отдохнуть. Тут жена говорит: выйди, там двое гаишников пришли, вроде как кого-то сбили, проверяют все машины. Я вышел — а тут забегает полтавский «Беркут» под руководством прокурора. Ударили в морду, скрутили, в машину кинули, так в трусах меня в милицию и доставили. Сказали, что я поубивал людей.

— Как на вас вышли? 

— Взял телефон на разбое, а он, оказывается, принадлежал начальнику милиции города Симферополя по борьбе с уголовниками — высокий чин. Вот меня по сигналу этого телефона и вычислили.

Залез к нему в дом (я даже не знал, что там милиционер живет), там была семья — он, жена его, дочка лет двадцати, внук. Они отдали мне трошки — деньги даже не брал, только золото. И пошел домой. Никого не убил.

— Вы начали совершать свои преступления, когда смертная казнь еще не была отменена. Думали о том, что вам могут дать высшую меру наказания?

— Я и законов тогда не знал. Конечно, не думал. Действовал на автомате.

— Жена на суде была? Она знала, что вы совершаете преступления?

— Раз или два была. Конечно, знала, и про убийства знала, поддерживала, еще и подстрекала. Сейчас я ни с женой, ни с дочкой (ей 16 лет) отношений не поддерживаю — они от меня отказались: жена развелась, дочь не общается. Что мне дочь вспоминать — если она как чужой ребенок? Обидно, конечно. Когда деньги носил — нужен был, а сейчас... Жена оплевала, обрехала, обворовала и все. А ты тут сиди. Надо было ее сдавать сразу, получила бы 15 лет и тоже сидела.

Мать только посылки присылает и сестра.

— Когда вам вынесли пожизненный приговор — ожидали, что будет настолько суровая мера наказания?

— Да я на другое и не рассчитывал. Воспринял обычно: пожизненное, так пожизненное. Ну, а как я должен был это воспринять? Подумал, что буду в тюрьме теперь сидеть, пока не умру. 

— Как вы считаете, что было бы лучше лично для вас — расстрел или пожизненное? 

— В первое время у меня было такое чувство, что лучше бы сразу умереть. Не мог с этой тяжестью жить. Куда ни кинься — все смотрят, как на дурака. Было бы у меня два-три убийства — вроде как у всех, из толпы не выделялся бы. А у меня 29! Если бы все вокруг совершали по 30–35 убийств, тогда другое дело. А потом посидел, привык — вроде бы уже и пожизненное лучше.

С одной стороны, правильно, что заменили смертную казнь на пожизненное. Но нужно было оставить такой пункт: на выбор заключенного. Если кто-то не хочет сидеть — можно к нему применить и смертную казнь. Почему нельзя уйти из жизни по закону, если человек этого хочет?

— Вы говорили, что у вас склонность к суициду. Предпринимали попытки уйти из жизни?

— Еще до суда в СИЗО вену себе вскрывал. Как подумал: суды, привезут меня, люди, свидетели, родственники потерпевших — все будут на меня смотреть, судьи будут спрашивать: «Худолей, расскажите, как убивали...». Я и подумал: порежу вены, засну — и все. А после суда таких мыслей уже не возникало — сидел себе, да и все. Покурил, поел, поработал, поспал. Живу себе потихоньку.

— Мечтаете на свободу выйти?

— Мне свобода уже не интересна. Если бы где-то на поселении, под контролем — тогда да. А так я просто уже не проживу — все двери для меня будут закрыты. Мне уже нет места на свободе с таким-то грузом. Даже если через 20 лет отсидки помилуют — на свободу не пойду, меня там люди съедят. Лучше тут останусь — завхозом.

— Если бы все же оказались на свободе — продолжили бы убивать?

— Кто меня выпустит? Это, во-первых. А во-вторых, я уже «засвеченный», зачем так рисковать? Если где-то кража, разбой или убийство — обязательно будут меня проверять. Это уже ни к чему не приведет, кроме как в камеру. 

— А сейчас у вас не возникает желание убить? Например, охранника?

— А смысл? Если бы даже у него были деньги — куда я их дену? Буду тихо тут доживать. Вот сегодня вы приехали. Может через год-два — еще кто-то приедет...

А меня по телевизору покажут?..
Андрей Жмыров, Ирина Стрельник

Эксклюзив «Вечернего Харькова»: исповедь приговоренного к пожизненному (видео)


P.S. В следующей публикации мы поговорим с экспертами — прокурорами, судьями, следователями, правозащитниками, психологами — что они думают о целесообразности отмены в Украине смертной казни?

Нашли орфографическую ошибку? Выделите ее мышью и нажмите Ctrl+Enter

ОН Клиник Харків

Лента новостей6 декабря

Вся лента новостей

Архив новостей



Программа "Новини Р1"Лого телеканал Р1
Эксклюзивное интервью на Р1Лого телеканал Р1

Гость "ВХ" на Р1Лого телеканал Р1

Телеканал Р1 на youtube

Выбор читателей

О нас Реклама Подписка
  • Facebook
  • Вконтакте
  • Twitter
  • rss

Курсы валют от НБУ

100 EUR 2796.16 грн
100 USD 2612.75 грн
10 RUB 4.0873 грн


Новости от за посиланням
Загрузка...
Загрузка...
Афиша кинотеатра "Kronverk Cinema" Дафи