Никому от нас, наверное, не достается больше, чем врачам, милиции и пожарным. Последних мы даже привыкли называть неправильно — «пожарниками». Эти три профессии в нашем восприятии окрашены скорее в тона темные, чем светлые. В нашем фольклоре врач не лечит, а калечит, пожарный — образец ленивого никчемы. А о милиции я вообще молчу. Наверное, все дело в том, что фольклор создается несокрушимыми здоровяками, навсегда прописавшимися в тюрьмах, где спичек в руки «детям» не дают.

А в нормальной человеческой жизни изредка «что-то такое» случается. Тогда — куда мы звоним? Правильно — 01, 02, 03. И тогда оказывается, что пожарный ловок и расторопен, милиционер — это симпатичнейший дядя Степа, а в «скорой помощи» сидит добрый доктор Айболит… 

Память моя благодарно хранит длинный ряд лиц лечивших меня врачей — живых и уже покойных. Первое в ряду — Мария Осиповна Трумпе, врач-педиатр 7-й поликлиники. Мария Осиповна лечила меня первой. С неизменной папироской (из самых дешевых!) «Север» во рту в пятидесятых годах она в любую погоду бесстрашно скакала через холодногорские лужи и канавы на своих длинных ногах, небрежно сунутых в резиновые ботики. Ее участком были просторы частного сектора, лишенные какого бы то ни было транспорта, превращавшиеся весной и осенью в море грязи. И по этой немеряной грязи спешила она на вызовы к детям, по дороге без вызова «забегая» к своим маленьким проблемным пациентам, чтобы просто посмотреть их, дать совет родителям. Она знала всех и ее тоже знали все. 

Профессор Пшеничников запомнился даже не лицом — голосом, пробивающимся сквозь горячечную пелену бреда: «…если сумеете достать пенициллин…» А дальше — снова бред. Его, до войны очень известного врача и человека, с возвращением в город советской власти уволили отовсюду за то, что он в оккупации работал в немецком госпитале, и он скромно жил в своем доме на окраине, жил частной практикой, обслуживая немалое холодногорско-лысогорское пространство. За полдесятка яиц, за сталинскую трешку (30 «хрущевских» копеек!), а то и бесплатно он безотказно шел туда, где была нужна его помощь. А уж уважение к нему, доверие были безграничны! Была у людей даже какая-то слепая вера в него, которая, как мне кажется, часто была сильнее лекарств. Лет 20 назад я наткнулся на посвященную ему газетную статью и порадовался, что память о нем еще жива. 

Мать моей одноклассницы Оли Крайновой — врач-кардиолог. Это семья исключительно интеллигентных традиций: толстые корешки «Брокгауза и Ефрона», дореволюционные издания Байрона и Шекспира... И Оля тоже после школы поступила в мединститут. Однажды она позвонила поздно ночью: «Валера, принеси мне чего-нибудь поесть, я в клин-
городке, у мамы в кабинете. Днем с ней случился инфаркт, она лежит прямо в кабинете, а я не могу от нее отойти…» Вот так — не только физики «горят» на работе. 

По окончании института Оля вышла замуж за офицера-ракетчика и стала работать врачом на пульте в Центре управления полетами. Она дистанционно управляла здоровьем космонавтов. Вот такая редкая медицинская профессия. Сегодня она уже на пенсии, живет с мужем на Салтовке. 

В начале 60-х годов довелось мне чуть-чуть полежать в маленькой уютной межколхозной больничке в Николаевской области, куда нас, студентов, прислали на уборку винограда и кукурузы. Вроде бы и ничего особенного об этой больничке сказать нельзя, а вот, поди ж ты, запомнил я ее крепко. Две симпатичнейшие медсестрички-хохотушки. Обе мечтают поступить в мединститут и усердно учат физику. Но и смеются тоже много. В окно палаты видно, как они на веранде пьют чай и хохочут. «Эй вы, кобылы! — кричит на них сосед. — Перестаньте ржать, я спать хочу!» Этот дебелый мужичина в приличном уже возрасте — мой однокурсник. В больничку он спрятался от работы. Надолго. Он — ее старожил. Он «усвоил все культурные богатства, накопленные человечеством», и за это ему выдали партбилет — по тем временам практически залог грядущей успешной карьеры. Он кичится этим и на «беспартийную шелуху» смотрит очень свысока. Но девушки даже не обижаются. «Разве врач может обижаться на больных?» — говорят они. Мне хочется верить, что все в их жизни было в порядке. А бодливой корове бог рогов не дает: когда я в последний раз виделся с этим своим однокурсником на двадцатилетии выпуска, он был фотографом, а не секретарем обкома. Есть в мире справедливость, есть. 

Лет 10 назад сломал я руку в кисти, поскользнувшись на тротуаре в зимних сумерках. Травмопункт 26-й поликлиники, врач-травматолог Василий
Иванович: 

— Мы обязаны все для вас сделать бесплатно. Но если можете заплатить, то рентген — 2 гривны, гипс — 5. А если и мне перепадет несколько гривен, я буду на седьмом небе
от счастья… 

Это совершенно нормальный человеческий разговор. Я понимаю, что врач не может лечить «лучше» или «хуже». Он может сделать только так, как умеет, как его научили. Но только при условии, что он вовремя ест и пьет, вовремя восстанавливает силы. В этом условии и заключается смысл сентенции: «Голодный врач — плохой врач». К сожалению, эта печальная истина часто становится между больным и врачом. Не надо быть ханжой и уж тем более не стоит думать, будто высокое и низкое — два несовместимых друг с другом антипода. Будто есть такой выбор: «или — или». Такого выбора нет. Жизнь — штука сложная и мотивы возвышенные в ней соседствуют и сочетаются с низостью. И нет более сложной задачи для человека, чем найти такой баланс между первым и вторым, который устроит и его, и окружающих… 

А потом Василий Иванович, уколов новокаин, накладывал гипсовую повязку. Он вытягивал мою руку с такой силой, что мне казалось — он ее вот-вот оторвет напрочь, что она действительно тянется как резиновая, и от этих усилий на лбу его выступали бисеринки пота. 

Через месяц, сняв гипс, он попросил сжать кулак. Я сжал. Пошевелил пальцами. Тогда он достал снимок и подал мне: 

— Вот, посмотри, что там было… Я уж думал, она у тебя вообще шевелиться не будет… 

Вообще-то, понимать рентгеновские снимки — это целая наука. Не очень к тому же простая. Но взглянув на месиво мелких осколков, я понял все и без «науки». А когда перевел глаза, увидел на лице Василия Ивановича довольную, можно сказать, счастливую улыбку профессионала, на совесть сделавшего свое дело. 

Говоря словами Ахматовой, хотелось бы всех поименно назвать… Но такой возможности у автора, к сожалению, нет. Кроме того, хотелось бы хотя бы два слова сказать об одной прискорбной особенности общения с нашей медициной, сопровождающей нас всю нашу жизнь. Задумывались ли вы, почему у нас так любят ходить к врачу через «заднее крыльцо»? Да потому что (я вспоминаю врачей, с которыми я лично знаком, вспомните и вы своих) врачи наши в большинстве своем весьма приличные (а часто просто прекрасные) люди, но они включены в систему, которая не воспроизводит их достоинств, а усиливает и тиражирует собственные недостатки. И через «заднее крыльцо» мы идем для того, чтобы иметь дело не с системой, а с живыми людьми. Поэтому одна из главных задач нашего общества и государства состоит в том, чтобы найти способ обходить эту систему не через заднее крыльцо, а с парадного входа.