ГОМЭЦ — не искореженная испанская фамилия. И даже не представитель сексуального меньшинства. Таким неудобопроизносимым словом именовалась организация вполне солидная — Государственное объединение музыкальных, эстрадных и цирковых работников. И вот этот самый ГОМЭЦ попал как-то под нещадный огонь партийной критики за кричаще безыдейное «культурное мероприятие». Получая по пятьдесят копеек с носа, изобретательные затейники долго и успешно пугали посетителей Благбаза. Но однажды в царство ужасов явился шибко правильный журналист…

А как было туда не явиться? Слух, привыкший к бодрым маршам, повсеместно доносившимся из репродукторов, уловил хриплый голос органа, отслужившего свое, по меньшей мере, лет сто назад. Двинувшись на звуки, которые никак нельзя было назвать чарующими, сознательный товарищ наткнулся на аляповато размалеванное строение. Наткнулся и застыл в удивлении — вход в балаган украшал призывный плакат: «Добро пожаловать в крематорий!» Слева от двери был изображен покойник, пытающийся сорвать крышку гроба. Бедолаге нужно было торопиться: последний приют усопшего уже охватывали языки пламени. Тут же, по соседству, жуткого вида чудища жарили на костре еще одного несчастного. Венчал все это «благолепие» политически выверенный лозунг: «Сделаем колхозы богатыми, а колхозников — зажиточными!» На дворе стоял жаркий август 1935 года… 

Уже одно это обстоятельство могло объяснить столь странное сочетание. ГОМЭЦу — «хозяину» балагана — хотелось заработать денежку, а посетители согласны были ее платить. Даже в ту эпоху, когда лучшими развлечениями считались пулевая стрельба и парашютные прыжки, спрос на ужасы не падал. Но требовалась «идеологическая составляющая», в крайнем случае — «культурно-просветительская». Ежа с ужом скрестили довольно-таки своеобразно… 

Корреспонденту «Харьковского рабочего», под звуки мазурки смело шагнувшему в полумрак, открылась величественная панорама. Фантастически жуткие птицы выклевывали глаза трупам, в изобилии валявшимся посреди огненно-красных гор. Именовалась сия гениальная композиция «Башней молчания». Рядом с ней находилась другая, не менее впечатляющая: в подземных лабиринтах, затянутых вековой паутиной, зловеще поблескивали черепа и кости. У картины, изображавшей московский крематорий, горько рыдала старушка. Не бутафорская — настоящая. Пожилая колхозница пожалела мужика, приготовленного к сожжению в печи. В «приговоренном» эрудированный журналист без труда узнал академика Бехтерева… 

«Просветительство» ожидало на выходе. Каждому клиенту, изъявившему желание, давали подержать в руках заветный горшочек. Нет, не тот, который Винни подарил ослику Иа, другой — урну с прахом сожженного в крематории. Пока посетитель, выпучив глаза, рассматривал «сокровище», контролер выдавал экспресс-лекцию о выгодах кремации. Эти же сведения, изложенные еще более лаконично, красовались на стене в виде плаката: «Кремация незаменима при войнах, эпидемиях, народных бедствиях. Разрешает земельный вопрос». В контексте эпохи выглядело зловеще: попахивало антисоветской пропагандой. К тому же у «руководящего товарища», отвечавшего за балаган, обнаружилось сомнительное прошлое — держал мясную лавку, вражина. Бутафорские ужасы плавно превратились в реальные…