«В борьбе обретешь ты право свое!» — гласил некогда популярный лозунг. Вожди эсеров, взявшие его в качестве партийного девиза, надо признаться, несколько лукавили. В борьбе с царизмом, развернувшейся не на жизнь, а на смерть, можно было обрести не только «право». Чаще — петлю на шею или пулю в лоб. А при удачном стечении обстоятельств — и неплохие доходы. Это уж как карта ляжет.

От партии, пускавшей в ход оружие по поводу и без оного, в конце 1904 года откололась группа и вовсе радикальных товарищей, именовавших себя «максималистами». В некогда тихом Харькове новое течение обрело страстных последователей — Георгия Абрамова и Константина Галкина. Высокую идейность молодые люди успешно сочетали с полной неразборчивостью в средствах, а наполеоновские планы — с непроходимой глупостью. Боевую группу, прогремевшую в период первой русской революции, незаслуженно «забыли» уже с конца тридцатых годов. Ребят подвела «скользкая» партийная принадлежность. Организаторы массового террора очень не любили сторонников террора индивидуального: под ногами путались.

И хлеб отбирали
Максималисты рассчитывали подорвать экономические позиции царизма путем экспроприаций. Вот и «подрывали» кто во что горазд. Только за первую половину 1906 года от разно-образных «подрывников», идейных и не очень, пострадали: писчебумажный магазин Ловьянова в Армянском переулке, почтовый вагон на станции Мерчик, Введенское волостное правление. А уж о бессчетном количестве частных лиц и говорить не приходится! Страховую контору «Надежда» впору было переименовывать в «Безнадегу»: ее грабили дважды. В этом был особый «революционный» шик. Невезучая фирма располагалась рядом с «твердыней самодержавия» — управлением полицмейстера. Забегая наперед, заметим, что ограбление «Надежды» незаслуженно навесили на одного из членов абрамовско-галкинской группы, некоего Никанорова. Навесили и… повесили. Не ограбление — революционера. Праведному гневу максималистов не было предела! Ведь они вполне искренне ратовали за неукоснительное соблюдение российских законов. Представителями власти, конечно же. Тем более что один из боевиков имел с ней самые близкие отношения.



Гимназист Георгий Абрамов (кличка «Толстый») приходился родным сыночком харьковскому вице-губернатору. Типичный «мажор» с безупречными манерами и отличным немецким был незаменим во время заграничных вояжей за оружием и боеприпасами. Служебным положением отца «Толстый» воспользовался лишь раз, зато по-крупному: спас друга от петли. В отсутствие губернатора Абрамов-старший заменил Константину Галкину смертный приговор каторгой. В противном случае сыночек обещал отправить папашу к «почившим в бозе» предкам. Кстати, прецедент в Харькове уже имелся. Анархист Дунаев, близкий друг Кости, застрелил родного отца исключительно из идейных соображений.

А вот самому Галкину не было нужды становиться «Тарасом Бульбой наоборот». Социальное происхождение не подкачало: «из мещан города Харькова». Да и биография у него была самая что ни на есть революционная. Недоучившийся студент-химик успел засветиться во всех мало-мальски важных событиях бурного 1905 года. Он грабил оружейный магазин на Николаевской площади, защищал университетские баррикады, на которые так никто и не напал. Не обошлось без товарища Галкина и знаменитое восстание на заводе Гельферих-Саде («Серп и Молот»). Константин оказался среди немногих счастливчиков, сумевших улизнуть с практически окруженного объекта.

Много лет спустя он подробно опишет октябрьские баррикады и декабрьские бои, аресты и побеги, этапы и тюрьмы. Имея свободный доступ к архивным документам, выяснит причины краха своей группы. И только о деятельности боевиков весной 1906 года будет упоминать торопливой скороговоркой. Что неудивительно: «партийным вождем» Галкин пробыл от силы недели полторы.

Максималист по минимуму

«Максималистские группы стали возникать в начале марта 1906 года», — пишет наш герой в книге «Баррикады». А двумя страницами позже заявляет: «Участие мое где-то в середине марта в террористическом акте заставило меня выехать на несколько месяцев за границу. Пребывание в Харькове угрожало военным судом». О самом «акте» — ни слова. Зато его подробно описала газета «Накануне».

В полдень 16 марта в помещении Волжско-Камского банка появилась группа молодых людей. Ни у швейцаров, ни у городового, стоявшего на входе, они не вызвали никаких подозрений. И зря. Поднявшись по лестнице на второй этаж, где располагались кассы, юноши вытащили револьверы. Командовал «эксом» некто в черной маске.

Загнав присутствующих в комнату управляющего, налетчики уже хотели приступить к изъятию денег, но не успели. Потому что выпустили из поля зрения ни много ни мало — четырех человек. Один кассир и два артельщика сумели скрыться за железной дверью кладовки. Высадив единственное в комнате окно, они выбрались наружу и подняли тревогу. То же самое сделал мальчик, устанавливавший в вестибюле сигнализацию.

Бандиты-любители не заметили и его. О шуме, доносившемся сверху, бдительный хлопец сообщил городовому. Но подняться по лестнице блюститель порядка не успел. Его остановил револьверный выстрел.

На звук моментально отреагировали швейцары. В считанные секунды были заперты оба входа — и парадный, и черный. Вот тут-то и заметались «идейные»! Получилось как в анекдоте: «Я в верхний люк, а там — немцы. Я в нижний люк, а там — менты». Двери во двор закрыты намертво, а к парадному подъезду, выходившему на Рыбную (ныне — ул. Кооперативная), уже сбежались полицейские. Но выход из каменной западни был найден. Выбив окно в комнате швейцаров, «экспроприаторы» все-таки попали во внутренний двор. Через железные ворота, выходившие на Плетневский переулок, налетчики вырвались «на оперативный простор». Пятеро городовых, дворник и несколько добровольцев из публики составили группу преследования.

Троих бандитов задержали в Подольском переулке (ул. Гамарника). В числе бегунов-неудачников оказался младший брат пламенного максималиста — гимназист Анатолий Галкин. Еще одного «революционера» — семнадцатилетнего реалиста Коваленко — вынули из-под тюфяка в доме на Кузнечной, 12. Четырем злоумышленникам удалось уйти.

…Каждому — свое. Доморощенные налетчики парились в каталажке, а Константин наслаждался красотами Женевского озера. Находясь вне зоны действия российских законов, сбежавший предводитель благородно отсемафорил своим подельникам: «Валите на меня, как на мертвого!» О том, что ему придется возвращаться в Харьков, Костя тогда не думал. И братва начала «валить». Самый тяжкий эпизод — выстрел в городового, естественно, приписали отсутствующему коллеге.

Но группа жила
Оставшиеся на свободе максималисты успели натворить немало дивного и без Галкина. Серьезным испытанием для внезапно осиротевшей команды стало ограб-ление сборщика податей, приходившегося, кстати, родственником одному из боевиков. Сама «экспроприация» прошла как по маслу. Четверо юнцов, руководимых Георгием Абрамовым, на глухой проселочной дороге тормознули телегу с наличностью. В карманы революционеров перекочевало десять тысяч целковых. Трудности начались потом, когда харьковские газеты огласили сумму похищенного, заявленную пострадавшим — тринадцать тысяч. Вопрос встал ребром: кто зажилил трешку?! После долгой дискуссии грабители сумели доказать товарищам, что сжульничал сборщик. Однако зерна недоверия были посеяны.



Едва не рухнувшую дружбу скрепили кровью. Жертвенным ягненком стал командир 1-й роты 269-го Богодуховского полка капитан Гассе. «Простить ему расстрел рабочих? Убитых было шестьдесят человек, среди них — дети и женщины…» — патетически восклицал Костя Галкин тридцать лет спустя. Подвела-таки память старого каторжанина! 11 октября 1905 года солдаты Гассе стреляли не в демонстрантов, а по хулиганам, выносившим оружие из разгромленного магазина «Спорт». С 10 по 13 число — пик октябрьских беспорядков — в Харькове погибли 15 человек.

Бравому капитану, отдыхавшему на скамейке у Люботинского вокзала, боевики прострелили голову. О «публичной казни» не написала ни одна газета. Ожидавшийся «общественный резонанс» накрылся медным тазом. Такая же судьба постигла вскоре и всю группу.

Наступил «период реакции»
Разномастные революционеры расплатились за содеянное сполна. Максималистами, анархистами и прочей буйной братией вплотную занялся начальник Харьковского охранного отделения полковник Аплечеев. 15 ноября 1906 года были произведены обыски и аресты в «очагах крамолы» — двух студенческих столовках и Народном доме. В течение нескольких дней оказались за решеткой четыре десятка анархистов, а организация Абрамова-Галкина и вовсе рухнула.

Многоопытный сыщик вовремя дернул за веревочки, уже давно находившиеся в его руках. Студент Александр Завадский и реалист Аркадий Родзянко, числившиеся правоверными максималистами, добросовестно работали на охранку. С Завадским (кличка «Ахреян») успел разобраться боевик Петр Гайков, а вот до Родзянко руки уже не дошли. Немалый вклад в разгром собственной организации внес и Георгий Абрамов, проявивший излишнюю откровенность в разговорах с сокамерниками.

Трудно поверить: наиболее результативным агентом охранного отделения оказался шестнадцатилетний(!) неграмотный(!) Павел Лазько. Юного пролетария, взятого с оружием в руках во время нападения на бакалейную лавку, взрослые дяди превратили в высококлассную «наседку». Наверное, потому, что малолетний гангстер не догадался объявить ограб-ление экспроприацией. Для этого он был недостаточно развит. Лазько кочевал из камеры в камеру и стучал, стучал, стучал. Попался на его удочку и вице-губернаторский сыночек.

28 ноября 1906 года полковник Аплечеев «с чувством глубокого удовлетворения» писал в департамент полиции: «Благодаря своевременному изъятию главарей организации (то естьГалкина и Абрамова) предупреждены тяжелые жертвы, так как следствием подтверждается, что намечены были к убийству генерал-губернатор и я, а также обсуждался вопрос и в отношении полицмейстера». «Я планов наших люблю громадье…», — говаривал в таких случаях поэт Владимир Маяковский.

Поскольку по ту сторону баррикад тоже были русские люди, то и ответ получился масштабным. Из всей группы максималистов непостижимым образом удалось отвертеться от путешествия в дальние края только Александру Нагорному, будущему преподавателю Харьковского университета. Но и ему довелось отсидеть несколько месяцев в тюрьме. Георгий Абрамов и Петр Гайков умерли на каторге.

Дальнейшая судьба Константина Галкина — сюжет особый. На его основе можно создать приключенческий роман. А еще лучше — практическое пособие по юридической казуистике. Наш герой имел целых два доказанных (!) эпизода, вполне тянувших на петлю. Ладно, с приговором за «смертельное поранение» городового ему помог «разобраться» Абрамов-папа. Но что с другим делом? Ведь на Галкине висело еще убийство пристава и двух урядников в Люботине. Однако фантастически везучий Костя ушел и от петли № 2. Каким именно образом, разузнать пока не удалось.

Зато побывать в здании Волжско-Камского банка не составило особого труда. Там теперь размещается гидрометеорологический техникум. Отлично сохранилась и лестница, на которой сто лет назад истекал кровью городовой Чаговец. Так почему бы не установить мемориальную доску на потенциальном экскурсионном объекте? В идеале — сразу две: одну посвятить максималистам, а другую — харьковской полиции. На всякий пожарный. А вдруг поменяется трактовка революционной истории?