Никогда не думал, что придется ссылаться на нечистую силу. И надо же, довелось. Вечно живой Воланд, если помните, впервые посетив советскую Москву, особых изменений в психологии обывателей не обнаружил: «Обыкновенные люди… В общем, напоминают прежних… Квартирный вопрос только испортил их». Увы, не их одних. И харьковчан тоже. Ведь мы жили в одной стране, а значит, и проблемы расхлебывали одинаковые. Порожденные «Великим Октябрем».

Будем справедливы: жилищный кризис разразился не в 1917 году. Его начало, похоже, относится к тому времени, когда людям впервые стало не хватать пещер. Но решить древнюю проблему кавалерийским наскоком до большевиков не пробовал никто. С «вечными» темами они не церемонились в принципе. Однако в городе Харькове нашлась сила, по части волевого решения жилищного вопроса переплюнувшая даже «верных ленинцев». Это были их временные, но очень резвые попутчики — анархисты. 

Первые цветочки 
Зима 1918 года ознаменовалась волной самочинных захватов. Особыми формальностями сторонники анархии себя не утруждали и действовали по принципу кота Матроскина: «Усы и хвост — вот мой документ». Старушка фон-дер-Лауниц, разбуженная вооруженной толпой в три часа ночи, робко поинтересовалась, имеют ли вошедшие к ней «товарищи» хоть какую-нибудь разрешительную бумагу. В ответ кто-то из анархистов продемонстрировал любознательной бабусе наган: «Вот наш ордер!» А ведь могли и «максим» выкатить! Слегка поостыв, незваные гости объяснили хозяйке, что, согласно декрету об отмене частной собственности, дом переходит «народу», представителями коего они и являются. А для пущей внушительности пообещали поставить старушку к стенке, если в помещении будет найдено оружие. 

Список домов, где события разворачивались по такому же сценарию, получился достаточно длинным. Черные знамена взвились на улицах Пушкинской и Садово-Куликовской, Мироносицкой и Епархиальной. Большевики реагировали на происходившее очень нервно, но как-то нелогично. Из дома фон-дер-Лауниц анархистов-коммунистов выставили под угрозой применения оружия. Тем же закончилась история с захватом особняка господина Коллинса по Мироносицкой, 68. 

А вот помещице Филоновой не повезло. Анархисты-индивидуалисты, отобравшие у нее пять комнат, были вооружены не только револьверами, но и ордером Харьковского Совета. Затем к домовладелице явились рабочие протезной мастерской и тоже потребовали их приютить. Надежда Михайловна Филонова поступила решительно: отписала Совдепу хранившуюся у нее коллекцию картин и навеки исчезла из города. Наступления «лучших времен» мудрая женщина дожидаться не стала. И была права. 

С окончанием гражданской войны квартирные эксцессы не прекратились, скорее наоборот — участились. Ведь Харьков стал столицей Советской Украины. 

Розы и шипы 
Патриоты первой столицы вряд ли догадываются, что у высокого статуса нашего города имелась и обратная сторона. Весьма неприглядная. Окромя местной бюрократии, Харьков вынужден был приютить и республиканскую. Многочисленные управления, тресты, наркоматы настойчиво требовали помещений. И это в условиях жесточайшего жилищного кризиса, вызванного наплывом в город сельского населения. А если уж быть совсем точным, то в первую очередь — местечкового. За чей счет решало свои проблемы пролетарское государство, догадаться нетрудно. Различные конторы столбили за собой не только фактически занимаемые помещение, но зачастую и соседские. 

Нет формально все было как следует. Строгие постановления об уплотнении госучреждений принимались с завидным постоянством. Газета «Пролетарий» даже позволила себе покритиковать НКВД за чрезмерную площадь, якобы занимаемую им. Но дьявол, как известно, кроется в деталях. Выселение жильцов в административном порядке Совнарком запретил с 1 сентября 1922 года. Вот только объявил об этом несколькими месяцами раньше. Для многих харьковчан, проживавших в центре города, лето стало невыносимо жарким. 

В начале августа дом № 7 по ул. Каплуновской (Краснознаменной) вдруг закрепили за Наркоматом просвещения. Ста восьмидесяти жильцам предложили переехать в другое помещение. Полученное взамен «новое» жилье нельзя было назвать таковым даже при всем желании: в доме отсутствовали не только двери и окна, но даже крыша. Не менее жестоко обошлись с гражданами, проживавшими на ул. Пушкинской, 19. Здание передали Нарком-здраву в самый неподходящий момент. Домовой комитет уже представил на утверждение устав жилищного кооператива, составил смету на ремонт и приступил к нему. Тут и подоспело выселение. 

Памяти товарища Швондера 

Бороться с государством — занятие бесперспективное. К пролетарской державе можно было разве что апеллировать. А вот мелких сошек, возомнивших себя вершителями судеб, иногда удавалось ставить на место. Вот только сделать это было куда тяжелее, чем булгаковскому профессору Преображенскому. Ведь далеко не все, ощутившие на себе кипучую активность домовых комитетов, относились к числу научных светил. Среди пострадавших от произвола преобладали личности попроще. Такие, к примеру, как рабочий харьковского «Швейпрома» Самойлов, проживавший на ул. Клочковской, 28. 

Пребывая в командировке, он пропустил важнейшее событие. Товарищ Стрижевский, занимавший комнату на пару с Самойловым, круто поднялся: стал председателем домкома. И сразу же выставил вещи соседа в коридор. Более того, на общем собрании жильцов он попытался выселить еще и некоего гражданина З., только что отремонтировавшего квартиру за свой счет. Якобы основываясь на жалобах соседей, предъявить которые Стрижевский не пожелал. Укоротили председателя в духе времени — написали письмо в газету. Помимо прочего, ему припомнили казенную лошадь, проданную налево, и шинель, взятую напрокат у товарища и вовремя не возвращенную. 

За «преступление», сопоставимое по масштабу с деяниями Стрижевского, лишился должности комендант дома печатников (ул. Гоголевская, 11). У товарища Когана хватило ума не только сорвать обивку с общественного дивана, но пошить из добытого материала пальто жене. Воздаяние получилось неадекватным: выселение семьи из квартиры по решению товарищеского суда. 

Горе было не в том, что мелкие деятели самочинно распоряжались мелким же имуществом. Тогдашняя тотальная бедность позволяла смотреть сквозь пальцы на многое. Существовала и еще одна грань «швондеровской» проблемы. Для жилотделов, выдававших ордера, домкомы были основным источником информации о наличии или отсутствии необходимой площади. Поле для злоупотреблений открывалось необъятное. 

Их пытались пресекать 

С таким же успехом, как в предыдущие и в последующие годы. «Работу жилотдела никак не удается наладить, несмотря на то, что туда были брошены довольно ответственные товарищи, — сетовал в июле 1922 года Константин Гулый, председатель президиума Харьковского губисполкома. — Остались все те же бесконечные нарекания — взяточничество, торговля квартирами, протекции». Прелесть цитаты в том, что под ней можно ставить практически любую дату и любую подпись. 

И все же в том далеком году наведение порядка было особо рьяным. Одним махом сменили все руководство центрального жилищного отдела. Заставили городской отдел коммунального хозяйства в течение месяца произвести учет квартир. И, что интересно, с большим энтузиазмом занялись денационализацией домов. Большевики умели учиться на собственных ошибках. Откусив кусок и не сумев его проглотить, пошли на попятную. «Сохранить в руках коммунальных органов минимальный жилищный фонд, оставив за ними лишь такое количество помещений, с управлением которыми они смогут справиться», — громогласно заявила харьковская власть. 

То, что вследствие подобных мер уменьшится количество квартир, причитающихся рабочим, руководящих товарищей ничуть не смущало. Образовавшийся дефицит предполагалось покрыть за счет выселения из наиболее крупных и благо-устроенных домов «нетрудового элемента и смешанного населения». Последний термин особенно интересен. Головастые партийцы предусмотрели даже то, что любовь зла: полюбишь и… классового врага. Ведь он дьявольски хитер, гад. Может долго и умело прикидываться «своим». 

Надо разоблачать! 

В июне 1929 года город Харьков изрядно удивила абсурдная, даже по тем временам, история. Красному командиру товарищу Капустину привалило счастье. Не такое уж и огромное, но оказавшееся достаточным, чтобы разрушить его семью. Супруга коммуниста получила в наследство домик внезапно умершего отца. А поскольку упокоившийся родитель был потомственным пролетарием, то и жилище его ничуть не походило на хоромы. Однако принять одного квартиранта все-таки позволяло. Что молодое семейство и не замедлило сделать. 

Жена красного командира автоматически превратилась в домовладельца, то есть в «классово чуждый элемент». Сие эпохальное событие не прошло незамеченным для зорких сослуживцев ее дражайшего супруга. На собрании партийной организации артдивизиона Капустину выдвинули ультиматум: либо ты подаешь на развод, либо кладешь на стол партбилет. Со всеми вытекающими отсюда последствиями для военной карьеры. Недооценили артиллеристы тактические способности своего боевого товарища. Он развелся, но спустя некоторое время обстоятельно изложил свою грустную историю печатному органу окружного комитета партии. В результате остался и при жене, и при домике, а главное — на боевом посту. 

О том, что делать с «чуждыми», знали все. Вопрос стоял иначе: кто их будет вычислять-то? Как поступить, если в ожесточенной схватке за квадратный аршин трижды раненный красноармеец схлестнулся с вдовой старого коммуниста? Что весомее: фронтовые увечья или муж, покалеченный в деникинских застенках? А уж коль сцепились чекист с милиционером… 

Битва титанов 

Случалось, что не спасала от произвола даже принадлежность к самому грозному ведомству. В доме по ул. Каплуновской, 14 проживал сотрудник ГПУ Ухтомский. Проживал не сам, а с любимой супругой и не менее любимой мамочкой. Там же обитал родной племянник чекиста товарищ Бочков, тоже человек не последний — член коллегии Наркомата земледелия. Зная, что дядя отбывает на работу в другую губернию, Бочков пытался получить ордер на проживание в его квартире. Безрезультатно. Не помогало даже отношение из ЦК партии. 

Ларчик открывался просто: об отъезде Ухтомского проведал еще один человек — помощник начальника милиции 3-го района Минчин. И заранее взял справку у председателя домкома: площадь свободна. Предъявив сей документ в жилотдел, запросто получил ордер. Оставалось немного подождать. 

Пока Бочков провожал на вокзале чекистскую чету, в доме на Каплуновской разворачивалась драма. Товарищ Минчин, захватив с собой для верности четырех подчиненных, выставил из квартиры все вещи прежних хозяев и… семидесятитрехлетнюю маму Ухтомского. Работника Наркомата земледелия и его несчастную бабушку приютил на ночь губком партии. Справедливое возмездие оказалось молниеносным: не прошло и трех дней, как Минчин лишился квартиры, должности, партбилета. 

...«Вечные» проблемы потому такими и называются, что обсуждать их можно до бесконечности. Но пора бы остановиться. И сделать это легче всего с помощью цитаты. Послушайте крик души старого партийца, вызванного на работу из Донбасса в Харьков не кем-нибудь, а Центральным Комитетом КП(б)У. Зацепиться в столице не смог даже этот товарищ: «В 1910 году я уже жил в Харькове на нелегальном положении. Это стоило мне два рубля в месяц околоточному. Теперь же придется быть арестованным и высланным за неимением права жительства». Комментарии излишни.