Не секрет, что чтение газет многие начинают с раздела криминальной хроники. Высоколобых интеллигентов и заурядных обывателей с некоторых пор начал сильно тревожить вопрос: а что там новенького на ментовско-бандитском фронте?

Историки, увы, тоже живые люди и страстью к жареным фактам страдают не менее чем скандальные репортеры. И отличаются от последних разве что направлением интереса: а что там старенького? При нынешнем состоянии нашего общества отчего-то весьма приятно сознавать, что и двести лет назад люди были точно такими же.

Деловыми и не брезгливыми 

Городничий Шишкин умудрился воплотить в себе наиболее характерные черты профессии, существовавшей издавна, но только в ушедшем столетии получившей четкое определение «бизнесмент». За пять лет пребывания на должности главного блюстителя порядка (1801–1806 гг.) он сумел извлечь прибыль изо всех мыслимых и немыслимых источников. 
Шишкин обложил данью городских извозчиков, фактически отобрал у Думы право распределять торговые места. Не брезговал и мелочами: вроде использования в личных целях сена, предназначенного для казенных лошадей. Мало того что принадлежавшие пожарной команде четвероногие работяги недоедали, так их еще и вовсю эксплуатировали. Предприимчивый «полисмен» за счет города оказывал транспортные услуги. Неудивительно, что при Шишкине горемычные лошадки очень быстро списывались из-за «профнепригодности». Но и на этом можно было нагреть руки. Городничий покупал новых лошадей, а Думе, оплачивавшей живой товар, оставалось только удивляться подозрительно высоким ценам. 

Одернуть Шишкина удалось лишь однажды. Сделал это купец Гринченко, хотя пытались многие. И не то чтобы торговец был слишком смелым, а просто у него не оставалось иного выхода. Полицейский наряд разрушил его лавку, избил реализатора; хозяйского сына спасли от тумаков лишь быстрые ноги. Купец накатал жалобу в Сенат, Шишкина оштрафовали. Менее успешной оказалась попытка навесить на городничего смерть некоего сержанта Ефимьева. Хотя последний отдал Богу душу после того, как его наказали палками по приказу шефа полиции, высокий суд посчитал причиной гибели нерадивого служаки «упущение лекарей». Славные традиции харьковской юстиции закладывались уже тогда. 

И не только они 

Проблемы с кадровым составом правоохранительных органов тоже возникли не вчера. Одним из самых колоритных подчиненных Шишкина был квартальный надзиратель Загурский. Он избивал обывателей, дерзил начальству, а однажды даже рискнул ударить своего шефа. Квартального отрешили от должности и отправили на гауптвахту. Но Загурский не успокоился и там: разнес в щепки икону, ударил охранника, обложил неприличными словами всю харьковскую верхушку — от архиерея до городничего включительно. И лишь когда экс-квартальный пообещал губернатору сделаться невидимым, власти заподозрили неладное. Оказалось, что на полицейской должности несколько лет держали умалишенного. Загурского перевели в больницу. Теперь от его кулаков начали страдать доктора. Попытка поместить бывшего квартального в тюрьму окончилась чрезвычайным происшествием: Загурский заперся в палате, вооружившись ружьем, и объявил, что живым не сдастся. Уговаривать буйствовавшего пришел весь чиновный Харьков с самим губернатором во главе. 

Вообще-то, для таких случаев при полиции имелось нечто вроде группы быстрого реагирования — отряд драгун численностью в двенадцать человек и так называемая штатная рота. Но, по-видимому, начальство было прекрасно осведомлено об уровне готовности этих подразделений. В 1810 году бойцы правопорядка поразили даже видавших виды петербургских ревизоров. Они оставили потомкам любопытные сведения о том, как были вооружены предшественники харьковского ОМОНа: ружья ржавые, их на всех не хватает, сабли худые, штыки к ружьям не подходят. О внешнем виде служивых и говорить не приходилось: проверяющим не удалось найти и двух, одетых в одинаковую форму.
В конце 1806 года городскую полицию возглавил отставной капитан Тимофей Васильевич Эк — личность не менее уникальная, чем упоминавшийся ранее Шишкин. Только со знаком «плюс». Пребывая девять лет на полицмейстерской должности, он ни разу (!) не был уличен в «законопротивных» поступках. И даже вымогательством не занимался. Не будучи вовлеченным в «бизнес», Тимофей Васильевич с удвоенной энергией взялся за выполнение своих прямых обязанностей. И результаты не замедлили появиться. В Харькове практически исчезло воровство, было изловлено несколько сотен бродяг и дезертиров, улучшилась работа пожарной команды. И лишь в решении одной проблемы господин Эк не смог продвинуться ни на шаг. Избавить полицию от тяжкого бремени канцелярских обязанностей не удалось и ему. Отметим: о том, что вместо борьбы с преступностью правоохранители вынуждены заниматься бумаготворчеством, Тимофей Васильевич говорил еще в далеком 1809 году. 

Изрядно подмочил репутацию блюстителей порядка еще один вечный вопрос — квартирный. На нем погорел полицмейстер Роменский. Он исправно получал из харьковской казны немалые деньги на оплату жилья и так же исправно их присваивал. А своими апартаментами пользовался бесплатно, потому как был еще и председателем городской квартирной комиссии. В конце концов господин Роменский оказался под следствием. Такой финал полицмейстерской карьеры в Харькове первой половины XIX века был делом обычным. 

Как и тотальные поборы 

Изо всех вменявшихся правоохранителям «законопротивных» деяний наиболее популярным было «лихоимство». Само слово, как нам представляется, суть явления отражало лучше, нежели современный термин «взяточничество». В украинском «лихо» — имя существительное, синоним слова «горе». В русском оно может быть и наречием, отвечать на вопрос «как?» Учитывая тот факт, что Харьков — город пограничный, осмелимся применить оба варианта сразу. Взятки были не только горем для обывателей, но еще и брались «лихо», то есть с размахом, масштабно! 

Чтобы уяснить механику наполнения полицейских карманов, не требовалось аналитических способностей. Достаточно было просто пройтись по торговым точкам во время ярмарки. Именно так поступил губернский прокурор Всеволод Никандрович Жадовский в 1831 году. Благодаря его наблюдательности в историю Харькова навеки вошло имя пристава Сургутовича, небескорыстно опекавшего «публичных распутных женщин». 
Любознательным прокурором был исследован дальнейший маршрут «сладострастных» денег. Выяснилось, что пристава, в свою очередь, прикрывал родной брат губернатора капитан Александр Каховский. Причем брал он не только деньгами, но и «наслаждениями». Не от Сургутовича, конечно же, а от его подопечных. 

Описывая министру юстиции особенности харьковского рынка секс-услуг, трезво мыслящий прокурор не прибегал к рассуждениям о морали. Жадовский упирал на другое: «прелестницы» наносят ощутимый удар по торговле, ибо их клиентами являются «молодые люди купеческого сословия и их сидельцы». Сидельцами в ту пору именовали реализаторов. Спустив «на баб-с» всю дневную выручку, скрылся в неизвестном направлении продавец, работавший у купца Павлова. И зря прокурор удивлялся, что торговцы платят дань не только полицейским, но и… палачу губернской тюрьмы. На всякий случай: ведь с помощью «распутниц» сиделец базарный мог запросто превратиться в сидельца тюремного. 

Пока «нижние чины» перебивались курочками и уточками, полученными от благодарных «бизнесменов», их руководство со страстью пылкого влюбленного припадало еще к одному живительному источнику, куда более мощному, чем деньги путан. Городскую полицию поневоле «спонсировали» еврейские купцы. Вообще-то, «лицам иудейского вероисповедания», за некоторыми исключениями, строго оговоренными в законе, проживать в Харькове было запрещено. Но, как говаривал наш великий земляк атаман Сирко, «нужда закон зміняє». В данном случае «нуждой» был всемогущий экономический интерес. Евреи все равно приезжали торговать и… попадали в полную зависимость от блюстителей порядка. Увы, далеко не каждый полицейский мог с умом воспользоваться этой зависимостью. Грудью защищал интересы еврейских купцов практичный Шишкин. Все попытки выселить опасных конкурентов, предпринимавшиеся «мэром» Егором Урюпиным, оказались безрезультатными именно благодаря городничему. В 1809 году против выдворения иудеев из Харькова выступил добропорядочный Тимофей Васильевич Эк. А вот полицмейстер Лавров несколько переоценил еврейскую беззащитность и… оказался под следствием по обвинению в вымогательстве. 

Свинское воспитание 

И лишь в период правления генерал-губернатора С.А. Кокошкина (1847–1856 гг.) блюстителям порядка пришлось всерьез приглушить свои хватательные инстинкты. Реальное положение дел в правоохранительных органах не являлось секретом для Сергея Александровича: ранее он занимал должность петербургского обер-полицмейстера. Прибыв в Харьков, Кокошкин сразу же взялся воспитывать личный состав полиции. Генерал-губернаторская «педагогика» отличалась известной оригинальностью, а потому нашла свое отражение в многочисленных анекдотах. 

Проезжая однажды по Холодной горе, заметил Сергей Александрович неказистый домик, пристроившийся у самой дороги. Заметил и сильно удивился. Ведь убогое это строение он приказал убрать Бог знает когда, дабы оно не уродовало внешний вид города. Хозяйка ветхой «хатынки», многодетная вдова, объяснила генерал-губернатору, что квартальный надзиратель позволил ей повременить со сносом. Простодушная женщина еще и похвалила полицейского. Дескать, добрейшей души человек — даже денег не требовал, всего-то поросеночком и ограничился. Кокошкин решил проучить взяточника. 

Финал «свинской» эпопеи изрядно повеселил харьковскую публику. Нечистого на руку «полисмена» с визжащей тварью на руках провезли средь белого дня по Екатеринославской в сопровождении жандарма. Бросать поросенка в мешок генерал-губернатор строго-настрого запретил. Несчастное животное, в конце концов, было возвращено на «историческую родину» — во двор бедной вдовы. 

И швец, и жнец 

Общение полиции с четвероногими происходило не только в процессе получения взяток. Долгое время блюстители порядка были вынуждены заниматься еще и борьбой с бродячими животными. В 1828 году губернатор оштрафовал частного пристава Новоселова за то, что бесхозные собаки слишком уж часто стали кусать обывателей. Оригинальный способ облегчить обременительную для правоохранителей обязанность был найден семь лет спустя. По инициативе полицмейстера на борьбу с приблудными псами бросили крестьян-недоимщиков Харьковской волости. 

Понятие «охрана порядка» в первой половине XIX века трактовалось весьма широко. Полиция следила за чистотой улиц, отвечала за освещение города. Из круга обычных полицейских забот эти обязанности выпадали не настолько сильно, как может показаться нашим современникам. Те же фонари, к примеру, долгое время были излюбленным объектом краж. А на неосвещенных улицах безопасности граждан угрожали не только грабители, но и невидимые в темноте колдобины, заполненные навозом. Куда успешнее полиции удавалось бороться с преступниками, чем с «добропорядочными» харьковчанами, имевшими привычку выбрасывать нечистоты в непосредственной близости от своих жилищ. О том, в каком санитарном состоянии находились торговые места, лучше и не вспоминать. 

И хотя к работникам правоохранительных органов «благодарное» население относилось без особой любви, бесспорно одно: они не с Луны свалились. Полиция тоже являлась частью народа, а потому вряд ли могла быть добрее или порядочнее основной его массы. Что тогда, что сейчас…