Однажды главный психотерапевт Министерства здравоохранения Борис Михайлов в кругу коллег сказал: «Весь мир — наши пациенты». На днях наш безумный мир отметил Международный день психического здоровья, и грех было не поговорить об этом с маститым ученым.

— На Ваш взгляд, насколько тонкая грань отделяет нас, кажущихся себе нормальными, от психического заболевания?
— Грани как таковой вообще нет — есть бесконечность перехода от света к тени. Трагедия любого психического заболевания не в том, что оно меняет сущность людей, а в том, что возникновение, течение, развитие этого заболевания не зависит от субъективной воли человека. Мы в обыденной жизни сознательно распоряжаемся своими действиями, выстраиваем какую-то стратегию и тактику для достижения цели. Мы все время балансируем между «хочу» и «надо», но в конечном итоге выбор-то наш. Факт же психического заболевания полностью независим от нашей воли и мало того — неуправляем. Мы действительно лишены возможности даже теоретического участия в этой ситуации. В этом смысле психическое заболевание трагично и фатально.
— Но человек хотя бы догадывается, что он заболевает, или это происходит внезапно? Есть ли какой-то переходный период, когда он начинает ощущать себя не таким, как все?
— Есть, и этот период — самый тяжелый в жизни наших пациентов. В полной мере есть и самоосознание, и восприятие внешнего мира, но появляется чувство изменения своего психического состояния, отсутствие понимания происходящего и своего места в нем. Это так называемый эффект растерянности. Это ужасное состояние, и большин-ство суицидов психических больных происходит либо в этом состоянии, либо при приступообразном течении болезни во время одного из приступов, когда человек начинает чувствовать свое меняющееся психическое состояние.
— А бывают ли проблески?
— При стабильно хроническом течении психического заболевания, как правило, исчезает критичность и для человека болезненное состояние становится нормальным. Кстати, поэтому число психических больных относительно константное, независимо от политических, социально-экономических и других моментов. А вообще, для того чтобы заболеть, нужно иметь какой-то исходный уровень. Если нечему болеть — оно и не заболит.
— То есть — кость не болит? Психические болезни — это удел людей интеллектуальных?
— Шизофрения — в основном, да. Более того, в дебюте заболевания часто бывает парадоксальный, а на самом деле закономерный этап поумнения. Больных начинают волновать философские вопросы, проблемы мироздания. Безумцы на каком-то этапе обнаруживают черты гениальности. Парнишка из Богодухова говорит про Гегеля, причем понимает, о чем говорит.
Этот этап закономерный, но, к сожалению, кратковременный. Это мозг борется с надвигающимся безумием, подключая все свои резервы. Он выбрасывает все что может, но проигрывает в этой борьбе и сгорает. Личность убита.
— Борис Владимирович, а почему вы выбрали именно работу с психически больными?
— Самое интересное, что есть в мире, — это, конечно, человек. Абсолютно непонятный феномен. Но с человеком можно делать три вещи: развлекать, учить и лечить. Развлекать, по моему мнению, унизительно. Учить — это не мое. Пытаться заставить работать отсут-ствующий орган бессмысленно. А если не развлекать и не учить, то остается только лечить.
— Ну а почему тогда психотерапия, а не проктология например?
— Мечтал быть хирургом, делал операции, но возникла аллергия на новокаин — и закончилась моя хирургия.
— Значит, именно аллергия спасла от вас хирургию?
(Хохочет) — Да, мое личное кладбище уменьшилось. Психотерапия чрезвычайно интересна. В ней очень сложна проблема диагностики, особенно на начальных этапах. Когда человек десять лет твердит, что он Юлий Цезарь, — тут ничего непонятного нет. А вот дебют интересен — когда болезни еще нет, но человек уже «не такой».
— А чем не такой?
— Скажем, человек перестает ходить в институт. Классический дебют шизофрении — поздняя зима или начало весны первого курса. Человек сдал выпускные экзамены в школе, вступительные в институт, первую зимнюю сессию. Три экзаменационных марафона плюс полнейшая ломка жизненного стереотипа бывшего школьника — многие в этот период ломаются. Нельзя сказать, что шизофрения возникает от переутомления, но слетают компенсационные механизмы. Неадекватная нагрузка оказывается непосильной. Может быть, заболевание началось бы в 30 лет, а может быть, никогда не началось бы. Как выяснить: это ребенок задурил, попав в молодежную среду и став самостоятельным, или это начало шизофрении? А может, его «приобщили» и он покуривает наркотики? Интереснейшее дело. Каждый день приводят человека, и каждый день решаю задачу — что же это такое. Это очень затягивает и вырабатывает пристрастие к профессии. Есть две опасности в нашей работе: потерять всякий интерес и работать по инерции — либо возомнить себя ухватившим Бога за бороду и распоряжаться человеческими судьбами. Ставить диагноз так, с налета: шизофреник, наркоман, истеричка. Как Ионыч, так и Хлестаков от психиатрии — это самое пагубное, что может быть в нашей специальности. Потому что ты действительно распоряжаешься человеческой судьбой. Только Господь Бог и психиатр выносят вердикт: это сумасшедший, а это здоровый. Больше никто.
— Кстати, о Боге. Есть мнение, что психиатры часто сами
становятся слегка Богами. Или Наполеонами. Это так?

— Когда я начинал работать, после трудового дня врачи с Сабурки выходили тремя волнами. Около 16 часов выходили с работы молодые сотрудники, через час — врачи среднего возраста. И уже после шести вечера покидали здание самые старые, уважаемые, с 30-40 летним стажем. И потому, что уже чуть темнело, и по другим причинам было трудно различить — пациенты это или доктора.
— Психические болезни действительно «заразны»?
— Психиатры подвержены риску заболеть психическим заболеванием не больше, чем врачи-дерматовенерологи — сифилисом. Никакой повышенной угрозы заболеть нет. Другое дело, что на некоторых психиатров накладывает личностно-характерологический отпечаток постоянное общение с больным. Для них привычной средой обитания становятся круг психически больных, а не здоровых людей. Весь внешний мир начинает видеться через призму профессионального восприятия. А так как мир глубоко ненормален, то психиатр с хорошим стажем иногда чувствует себя гораздо комфортнее в родном отделении, чем вне его. На работе все ясно: этот — с бредом преследования, этот — с манией величия. А внешний мир — странный и непонятный: вроде бы человек здоров, но иногда изумляешься, а разве такое нормальный человек может вытворить?