В Украине не утихают языковые споры. Тем временем украинский язык продолжает подвергаться дальнейшей тотальной галицизации и полонизации. Не грех обратиться к классикам украинской литературы для ответа на вопрос, каким совсем недавно был украинский язык и в какую сторону и кем развивался.

В ноябре 1899 года Михайло Коцюбинский в своем письме к Владимиру Гнатюку в австрийскую Галицию написал такие строки: «Поминаючи вже те, що самі оповідання (галицких писателей. — Авт.) написані не дуже вдатно, мова їх вражає занадто локальним характером, і навіть мені, який вважає галицьку мову рідною, годі часом зрозуміти те, що пише в оповіданнях д. Ковалів».
Оказывается, в австрийской Галиции конца ХІХ века писали не на украинском языке, как нас приучили думать, а на «галицькій мові». И эту мову, из-за ее локального характера, даже Коцюбинскому «годі часом зрозуміти». Стало быть, в российской Украине, точнее, Малороссии, говорили и писали на языке, достаточно далеком от «галицької мови». Для ясности следует заметить, что, как справедливо утверждает А. Каревин в статье «Месть профессора Грушевского» («Киевский телеграф»), вплоть до 1917 года распространение местного украинского говора — типичные простонародные наречия: в чистом виде разговорный крестьянско-бытовой язык со всеми присущими ему ограничениями возможностей — характерно для сельской местности. Жители городов говорили по-русски, и для образованных украинцев, не только горожан, он был родным. «Ведь как в России, так и в Австрии, самостийническая интеллигенция воспитана была на образованности русской, польской, немецкой и на их языках» (Николай Ульянов, США, «Откуда пошло самостийничество», специальное приложение к еженедельнику «Русский вестник»).
Однако не всегда литературный язык австрийской Галиции было «годі часом зрозуміти». Вновь обратимся к Михайлу Коцюбинскому. В своей статье «Иван Франко» он приводит целое стихотворение1838 года на этом языке. Оно стоит того, чтобы привести его полностью. Заменим только «ять» на обычную «е», так как этой буквы нет на клавиатуре компьютера:
«Пріятным чувствомъ
упоенный,
Вхожу в отечественный
градъ:
Се холмъ я вижу
возвышенный,
Где церковь — матерь
русских чадъ.
Насупротивъ
высокій замокъ,
Который основалъ
нашъ Левъ:
Се славы рускои уламокъ,
Счо местить при собе
Пелтевъ.
Лиха то доля такъ хотела,
Счобъ Галичъ древній градъ
пропалъ…
Как видно, язык стихотворения, написанного за полвека до выдержки из письма Коцюбинского, понятен не только украинцам, но и русским. Стало быть, за это время с ним что-то произошло. В нем очень много от древнеславянского. Он гораздо более близок к русскому того времени, хотя есть и отдельные черты нынешнего «державного». Так ведь 500 лет польско-австрийской изоляции не могли не сказаться на обособленном развитии местного наречия.
«Лиха то доля так хотела»
Такая близость к русскому языку объяснима. Дело в том, что даже в конце ХІХ века абсолютное большинство жителей австрийской Галиции не знали, что они, оказывается, украинцы! Все эти пять столетий они считали себя русинами, говорили и писали на русинском языке, близком к русскому, и тяготели к Российской империи. Была создана «москвофильская» партия, явный перевес которой на всех выборах в сейм и рейхстаг отмечал украинофил Драгоманов. Это не могло нравиться Австро-Венгрии. Поэтому еще в сороковых годах с австрийского благословения под политическим руководством польских помещиков начало развиваться украинское движение, деятели которого спешно выпекали новый галицкий литературный язык, образовали «народную» партию в противовес объединителям-москвофилам. Если «москвофильская» партия боролась за общеславянскую федерацию, возвращение к общерусскому языку и общерусской культуре, то, по словам Драгоманова, «народовская партия» не только мирилась с австро-польской правительственной системой, но сама превращалась в правительственную. «Всякая тень агитации либо выпадов против Австро-Венгрии и Польши устранялась из ее деятельности», — пишет Н. Ульянов.
Эта была кучка проавстрийских заклятых русофобов типа Огоновского, Грушевского, Вартового. Последний, высококультурный украинский интеллигент, обозвал русскую литературу «шматом гнилой ковбасы». Ему же принадлежат слова в духе шовинистического требования полной изоляции Украины от русской культуры: «Каждый, кто принесет хоть чуточку омоскалення в наш народ (словом из уст или книжкой), наносит ему вред, так как отвращает от национальной почвы». Как замечает Н. Ульянов, «расизм и русофобия в том виде, в каком их исповедуют галицийские шовинисты, была получена в законченном виде от поляков»: они, как «истинные хозяева Галиции, поняли, что полонизация галичан в условиях Австрийской империи — дело нелегкое. Украинизация сулила больше выгод; она не столь одиозна, как ополячивание, народ легче на нее подастся, а сделавшись украинцем — уже не будет русским». Это было главным, и идея украинизации венскому правительству понравилась. «…Украинизация не только не несла такой опасности (обрусения и воссоединения края с Россией. — Авт.), но сама могла послужить орудием отторжения Украины от России и присоединения ее к Галиции» (Николай Ульянов).
Дадим слово Ивану Семеновичу Нечуй-Левицкому. В свое время он и М. Грушевский вместе участвовали в украинском движении и стремились непременно создать, в противовес русскому языку, самостоятельный украинский язык. Вот только в путях разошлись и со временем совершенно рассорились. Нечуй-Левицкий полагал, что следует опираться на сельские говоры Центральной и Восточной Украины. А вот Грушевский считал, что говоры российской Украины очень близки к русскому языку, и только потому стать основой нового украинского литературного языка категорически не могут! Вот Грушевский со товарищи и постарался сочинить новый язык на основе галицкого говора, уже тогда достаточно полонизированного. Кроме того, «в 1895 году Наукове товариство им. Шевченко (возглавлял Грушевский) ходатайствует в Вене о введении фонетической орфографии в печати и школьном преподавании. Мотивировка ходатайства была такова, что заранее обеспечивала успех: Галиции и лучше, и безопаснее не пользоваться тем самым правописанием, какое принято в России».
Во имя «разницы» в новом языке русские и древнеславянские слова в массовом порядке заменялись словами из немецкого языка, латыни, полонизмами или просто выдумывались.
Стоит привести и цитату известного украинофила Костомарова: «Любя малорусское слово и сочувствуя его развитию, мы не можем, однако, не выразить нашего несогласия со взглядом, господствующим, как видно, у некоторых малорусских писателей. Они думают, что при недостаточности способов для выражения высших понятий и предметов культурного мира надлежит для успеха родной словесности вымышлять слова и обороты и тем обогащать язык и литературу. У пишущего на простонародном наречии такой взгляд обличает гордыню, часто суетную и неуместную».
Нечуй-Левицкий, тоже убежденный украинофил, открыто выступал против замены народных слов и указывает их: держать — тримати, ждать — чекати, предложили — пропонували, ярко — яскраво, обида — образа, война — війна, учебник — підручник и т. д. Кроме того, как заметил он, австрийско-галицкие украинофилы ввели тьму чисто польских слов: передплата, помешкання, остаточно, рух, рахунок, співчуття, співробітник, аркуш, бридкий, брудний, вабити, вибух, виконання, віч-на віч, влада, гасло, єдність, здолати, злочинність, зненацька, крок, лишився, мешкає, мусить, недосконалість, оточення, отримати, переконання, перешкоджати, поступ, потвора, прагнути, розмаїтний, розпач, свідоцтво, скарга, старанно, улюблений, уникати, цілком, шалений. Для перечисления всех замен иноязычных заимствований не хватит целой газеты, а не то что одной статьи! Все это Иван Семенович охарактеризовал метко и точно: «Чертовщина под якобы украинским соусом». А вот как Нечуй-Левицкий высказался по поводу введения апострофа и буквы «Ї»: «Крестьяне только глаза таращат и все меня спрашивают, зачем телепаются над словами эти хвостики».
Фанатичный украинофил Иван Стешенко, который во время правления Грушевского заправлял делами министерства просвещения, признает факт целенаправленной работы по созданию языка, отличного от русского: «И вот галицкие литераторы берутся за это важное дело. Создается язык для институций, школы, наук, журналов. Берется материал и из немецкого, и из польского, и из латинского языков. Куются и по народному образцу слова. И все вместе дает желаемое — язык высшего порядка. И, негде правды деть, много в этом языке нежелательного, но что было делать?» И он же о методе внедрения такой новизны: «Непривычка может перейти в привычку, когда какая-то вещь часто попадает на глаза или вводится принудительно». А вот тут невольно вспоминаются насильственные методы нынешней власти по галицизации Левобережной Украины. Преемственность украинизаторских поколений налицо!
И еще одно замечание по поводу сего откровения. «Язык высшего порядка», надо полагать, предназначен для людей высшего сорта, галицких «арийцев». Кто не воспринимает «язык высшего порядка» как «рідну мову», тот, понятное дело, недоукраинец, унтерменш по-галицийски. Таких на Востоке и Юге Украины пруд пруди. Автор статьи в их числе.
Внедрение «рідной мови»
Нельзя не привести еще одной цитаты Ивана Семеновича о полном провале галицизации Малороссии в 1905-1906 годах: «Приверженцы профессора Грушевского и введения галицкого языка (заметьте: снова не украинского, а именно галицкого. — Авт.) у нас очень враждебны ко мне. Хотя их становится все меньше, потому что публика совсем не покупает галицких книжек, и Грушевский лишь теперь убедился, что его план подогнать язык даже у наших классиков под страшный язык своей «Истории Украины-Руси» потерпел полный крах. Его истории почти никто не читает». Но Грушевский по этому поводу считает, что «пробовать, независимо от этого «галицкого» языка, создавать новый культурный язык из народных украинских говоров приднепровских или левобережных, как некоторые хотят теперь, — это был бы поступок страшно вредный, ошибочный, опасный для всего нашего национального развития». И вновь он называет свой новый язык галицким, а не украинским, признает факт его искусственности, но тем не менее не желает идти по пути Нечуя-Левицкого.
По этому поводу в статье «Современный газетный язык на Украине» в брошюре «Кривое зеркало украинского языка» Иван Семенович написал: «Получилось что-то и правда уж слишком далекое от русского, но вместе с тем оно вышло настолько же далеким и от украинского».
О том, насколько «рідною» для Малороссии была новая «галицька мова», лучше всего свидетельствуют слова деятельного украинофила Юрия Сирого: «В начале 1906 года почти в каждом большом городе Украины начали выходить под разными названиями газеты на укра- инском языке (см. цитату Грушевского. — Авт.). К сожалению, большинство тех попыток и предприятий заканчивалось полным разочарованием издателей… и издание, увидев свет, уже через несколько номеров, а то и после первого, кануло в Лету». А вот причины по его признанию: «Помимо того маленького круга украинцев, которые умели читать и писать по-украински, для многомиллионного населения российской Украины появление украинской прессы с новым правописанием, с массой уже забытых и новых литературных слов и понятий и т.д. было чем-то не только новым, но и тяжелым, требующим тренировки и изучения». Хороша «рідна мова», нечего сказать! «Язык галицкий, кем-то принесенный, и его хотят кому-то навязать… И если бы учили нас шевченковскому языку, то, может быть, чего-то достигли, а галицкий язык никакого значения не имеет», — отмечалось на I Всеукраинском учительском съезде» в 1925 году. (А. Каревин, «Кому не дают покоя лавры Лазаря Кагановича»).
Можно ли, имея на руках все вышеприведенные факты, считать сегодняшний украинский язык украинским по происхождению? Галицким по своей сути и структуре он был и остался поныне. Украинским он стал просто называться — поменял название, когда галицкий язык, как справедливо заметил А. Каревин в своей статье, был включен в школьную программу во время украинизации 1920-х годов. Через несколько поколений он стал привычным. Прогноз Стешенко оправдался. Но оправдался и прогноз Нечуя-Левицкого: привычное не стало родным. Ни на заре украинизации, ни сегодня.
«Формальный украинский национализм победил при поддержке внешних сил и обстоятельств, лежащих за пределами самостийнического движения и за пределами украинской жизни вообще. Первая мировая война и революция — вот волшебные силы, на которых ему удалось въехать в историю. Все самые смелые желания сбылись как в сказке: национально-государственная территория, национальное правительство, национальные школы, университеты, академии, своя печать. А тот литературный язык, против которого было столько возражений в Украине, сделан не только книжным и школьным, но и государственным». До этого украинский национализм «только драпировался в национальную тогу, а на самом деле был авантюрой… Не имея за собой и одного процента населения и интеллигенции страны, он выдвинул программу отмежевания от русской культуры вразрез со всеобщим желанием». Трудно не согласиться с этими словами Н. Ульянова. Галицкий украинский язык, считал Н. Ульянов, «держится исключительно благодаря утопической политике… тех стран, которые видят в нем средство для расчленения России». Этому выводу — сорок лет.
Сегодня в независимой Украине галицкий — «страшный язык» Грушевского, по определению Нечуя-Левицкого, благодаря событиям восьмидесятилетней давности получил статус «державного». Но дело не в названии, а в его чужеродности для Левобережной Украины.